Литературные узоры

Понедельник, 21.08.2017, 18:53

Приветствую Вас Заглянувший на огонёк | RSS | Главная | Рэй Брэдбери: - Литературный форум | Регистрация | Вход

Последние ответы форума
Тема Дата, Время Автор Раздел
Кавказ - 2017. 11.08.2017, 18:13 gornostayka Ветер странствий.
Читать
Басни-притчи от Владимира Шебзухова 06.08.2017, 12:30 НИКУШКА Его Величество - ПОЭЗИЯ.
Читать
Наши странствования. 30.07.2017, 20:26 gornostayka Не теряйте из виду или где мы, куда подевались?
Читать
Смеёмся! 21.07.2017, 13:02 gornostayka Юмор
Читать
Занимательные тесты. 20.07.2017, 16:08 gornostayka Разные темы.
Читать
Альтернативная история 29.06.2017, 21:16 gornostayka Чудеса науки и не только...
Читать
Космос. 29.06.2017, 14:48 gornostayka Чудеса науки и не только...
Читать
В поисках издательства 03.06.2017, 15:03 DomRomm Подготовка к изданию.
Читать
БОльшая Морская БАйка 03.06.2017, 15:02 DomRomm Детективы, боевики, криминал
Читать
Чем сложнее прожитая жизнь, тем легче её описывать. 03.06.2017, 14:59 DomRomm Я автор!
Читать
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: gornostayka, Andre 
Литературный форум » Редакция » Обсуждение творчества писателей » Рэй Брэдбери: (Гению - 90 лет!)
Рэй Брэдбери:
gornostaykaДата: Пятница, 20.08.2010, 20:46 | Сообщение # 1
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
Рэй Брэдбери: «Есть ощущение, что книги умирают»

22 августа классику фантастики Рэю Брэдбери исполняется 90 лет. В эксклюзивном интервью «АиФ» знаменитый писатель признаётся в краже мумий, критикует зомби и предрекает рождение нового Достоевского.

«Я очень люблю рубли»

«AиФ»: - Скажите, вас уже разрешено поздравлять?

Рэй Брэдбери: - (Cмеётся.) Подождите немножко. Знаете, а девяносто лет - это вовсе не так круто, как я думал раньше. И дело не в том, что я езжу по дому в кресле-каталке, застревая на поворотах… Сотня просто звучит солиднее. Представьте себе заголовки во всех газетах мира - «Брэдбери исполнилось сто лет!». Мне сразу выдадут какую-нибудь премию: просто за то, что я ещё не умер.

«AиФ»: - В 1950 году вы написали книгу, принёсшую вам всемирную славу, - сборник рассказов «Марсианские хроники». Там говорилось: уже к началу второго тысячелетия на Марсе будут поселения, целые города землян. Как вы думаете, почему этого в итоге так и не произошло?

Р. Б.: - Меня часто про такое спрашивают, и я люблю фантазировать над ответами. Чтобы они были разными! Ответ сегодняшнего дня: потому что люди - идиоты. Они сделали кучу глупостей: придумывали костюмы для собак, должность рекламного менеджера и штуки вроде айфона, не получив взамен ничего, кроме кислого послевкусия. А вот если бы мы развивали науку, осваивали Луну, Марс, Венеру... Кто знает, каким был бы мир тогда? Человечеству дали возможность бороздить космос, но оно хочет заниматься потреблением - пить пиво и смотреть сериалы. Вы особенно не обращайте внимания, это старческое брюзжание (смеётся) - мне же скоро сто лет.

«AиФ»: - Зато вы вполне можете назвать себя пророком. В вашем романе «451 градус по Фаренгейту» описывается общество, где народ одержим потреблением, массовой культурой, а книги уничтожаются - их жгут особые команды, называемые «пожарными». Я эту книгу прочитал раз двадцать. Сбылось всё. Ну почти всё... Потребление в XXI веке - это новая религия, а книги читают всё меньше. Это как бы немодно.

Р. Б.: - О, я тоже часто об этом думаю. Написал однажды страшную сказку, а она взяла и обернулась реальным кошмаром. Есть ощущение, что книги умирают. Всё же электронный носитель - это совсем не книга. Для меня мир библиотеки был джунглями Амазонки, которые могли укрыть человека с головой, захватить его шелестом страниц, укутать интересными историями. От монитора всего этого не получишь, там лишь сухой текст, без запаха бумаги - выхолощено, никакой теплоты. Впрочем, опять брюзжу (смеётся). Да что это со мной? Наверное, я самый консервативный писатель-фантаст в мире. Вы слышали, дорогой сэр, какие ужасные обо мне ходят легенды?

«AиФ»: - Минуточку, я сейчас перечислю. Вы не умеете водить автомобиль. Вы не пользуетесь компьютером. Вы не летаете на самолётах. Романы печатаете на пишущей машинке. Да, и у вас нет высшего образования.

Р. Б.: - После этого я добавлю - любые технические новшества вызывают у меня панику. Я их попросту ненавижу. Нет, лифт ещё нормально, правда, мне в доме он не нужен. Я бы не отказался, конечно, от личного космического корабля, но только в том случае, если его подарят вместе с командой и ящиком снотворного. Принял таблетки - и спи по дороге на милый Марс.
Земля в депрессии

«AиФ»: - Ещё меня удивляет вот что: вы - самый успешный в мире писатель-фантаст. В то же время живёте более чем скромно - маленький домик, никакой охраны, каждая комната завалена книгами, бумагами, рукописями. Такое впечатление, что вы создали себе собственный мир.

Р. Б.: - О нет, я вас обманул. Вы видите вон ту мумию Тутанхамона? (Брэдбери показывает на сувенир из Египта). Она огромной ценности (смеётся) - я украл её из музея в Каире! Ладно-ладно. Я всегда считал, что труд писателя стоит денег. В СССР издавали «Марсианские хроники», но мне не дали ни рубля. А я очень люблю рубли! (Смеётся.). Хотя я не поклоняюсь деньгам. У меня глаза на лоб лезут, когда человек, заработав миллион, покупает дорогую машину «Порше», обзаводится охраной и прекращает здороваться с соседями. Мне нужен минимум. И тут вы правы, мой мир - старый дом, по самую крышу заваленный книгами, а выезд оттуда - это как для вас съездить за границу. Зачем? Я же фантаст. Просто закрою глаза и уже вижу себя на Марсе.

«AиФ»: - Какой ваш самый интересный вывод за девяносто лет жизни?

Р. Б.: - То, что всё в этом мире повторяется. Моё детство пришлось на Великую депрессию, а глубокая старость - на крутой финансовый кризис. Ты смотришь в будущее и видишь там причудливые планеты, новые космопорты и машины, летающие по воздуху, а заканчивается всё падением доллара на бирже. Но не стану врать: долго жить интересно. Плохо лишь то, что я пережил дорогих мне людей. Моя жена Маргарет умерла семь лет назад, а не будь её - я никогда не стал бы писателем. Первые годы меня никто не хотел печатать, она же верила, говорила: «Ты будешь знаменитостью». Теперь меня называют живым классиком. Не могу сказать, что мне это нравится, но определённо звучит лучше, нежели «мёртвый классик».

Фантастика мутирует

«AиФ»: - Можно ли сказать, что фантастика в XXI веке мутировала? Когда я читаю современные книги, вижу на страницах шоу: перестрелки, спецэффекты. Но при этом мало мыслей и ещё меньше философии.

Р. Б.: - Да, и эта мутация довольно странная. В моё время фантастика была увлечена будущим - вот откроются новые миры, полетят звездолёты, люди освоят другие планеты, которые, возможно, населены разумными существами. Сейчас больше пишут про апокалипсис: цивилизация уничтожена в ходе ядерной войны, Землю заселили кровожадные зомби. Наверное, население Земли находится в перманентной депрессии - если будущее видится только таким и каждый в своём друге подозревает врага…

«AиФ»: - Ну, вы сами сказали, что всё в мире повторяется. Цивилизация пошла на второй круг - может, она возвращается к первобытному состоянию? Тогда впереди охота на мамонтов и война с помощью дубин.

Р. Б.: - Что ж, если так - значит, нас ожидает новый Юлий Цезарь, новая инквизиция и новое монгольское завоевание. Но зато и новый Леонардо да Винчи, новые Толстой и Достоевский и новые полёты в космос… Надеюсь, хоть на этот раз мы не упустим шанс основать свою колонию на Марсе. А пока я делаю то, что мне хочется, - печатаю на машинке очередную книгу.

«AиФ»: - Спасибо от всех читателей «АиФ». Последний вопрос: в 2020 году вам исполнится сто лет. Уже можно записываться в очередь на интервью?

Р. Б.: - (Смеётся.) Конечно. Я уверен: за это время с вами ничего не случится!

Досье

Рэймонд Дуглас «Рэй» Брэдбери родился в 1920 г. в г. Уокиган, штат Иллинойс (США). Писатель-фантаст. Будучи молодым, продавал газеты, затем жил за счёт жены, пока в 1950 г. не была опубликована его первая книга. Автор книг «Марсианские хроники», «Вино из одуванчиков», «Канун всех святых», «Смерть - дело одинокое».

http://www.aif.ru/culture/article/36959


 
gornostaykaДата: Пятница, 20.08.2010, 21:02 | Сообщение # 2
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
McGillahee's Brat

Отпрыск Макгиллахи

Рэй Бредбери

1956

В 1953 году я провел полгода в Дублине писал пьесу. С тех пор мне больше не доводилось бывать там.

И вот теперь пятнадцать лет спустя я снова прибыл туда на пароходе поезде и такси. Машина подвезла нас к отелю "Ройял Иберниен" мы вышли и поднимаемся по ступенькам вдруг какая-то нищенка ткнула нам под нос своего замызганного младенца и закричала:

- Милосердия, Христа ради, милосердия! Проявите сострадание! Неужто у вас ничего не найдется?

Что то у меня было, я порылся в карманах и выудил мелочь. И только хотел ей подать, как у меня вырвался крик или возглас. Рука выронила монеты.

Младенец смотрел на меня, я смотрел на младенца.

Тут же он исчез из моего поля зрения. Женщина наклонилась чтобы схватить деньги потом испуганно взглянула на меня.

- Что с тобой? Жена завела меня в холл. Я стоял перед столиком администратора точно оглушенный и не мог вспомнить собственной фамилии. - В чем дело? Что тебя там так поразило?

- Ты видела ребенка? - спросил я?

- У нищенки на руках?

- Тот самый.

Что тот самый?

- Ребенок тот же самый, - губы не слушались меня. - Тот самый ребенок, которого она совала нам под нос пятнадцать лет назад.

Послушай...

- Вот именно, ты послушай меня.

Я вернулся к двери, отворил ее и выглянул наружу.

Но улица была пуста. Нищенка исчезла ушла к какой-нибудь другой гостинице ловить других приезжающих отъезжающих.

Я закрыл дверь и подошел к стойке.

Да так в чем дело? - спросил я.

Потом вдруг вспомнил свою фамилию и расписался в книге.

Но младенец не давал мне покоя.

Вернее мне не давало покоя воспоминание о нем.

Воспоминание о других годах других дождливых и туманных днях воспоминание о матери и ее малютке, об этом чумазом личике, о том, как женщина кричала, словно тормоза, на которые нажали, чтобы удержать ее на краю погибели.

Поздно ночью на ветреном берегу Ирландии, спускаясь по скалам туда, где волны вечно приходят и уходят, где море всегда бурлит, я слышал ее причитания.

И ребенок был тут же.

Жена ловила меня на том, что после ужина я сижу, задумавшись над своим чаем или кофе по-ирландски. И она спрашивала:

- Что опять?

- Да.

Глупости.

- Конечно глупости.

- Ты же всегда смеешься над метафизикой, астрологией и прочей хиромантией.

- Тут совсем другое дело тут генетика.

Ты весь отпуск себе испортишь. - Она подавала мне кусок торта и подливала еще кофе. - Впервые за много лет мы путешествуем без кучи пьес и романов в багаже. И вот тебе сегодня утром в Голуэе ты все время оглядывался через плечо, точно она трусила следом за нами со своим слюнявым чадом.

- Нет, в самом деле?

Как будто ты не знаешь! Генетика говоришь? Прекрасно! Это и впрямь та женщина, которая просила подаяние у отеля пятнадцать лет назад, она самая, да только у нее дома дюжина детей. Мал мала меньше и все друг на друга похожи словно горошины. Есть такие семьи - плодятся без остановки. Гурьба мальчишек все в отца или сплошная цепочка близнецов - вылитая мать. Спору нет, этот младенец похож на виденного нами много лет назад, но ведь и ты похож на своего брата, верно? А между вами разница двенадцать лет.

- Говори, говори, - просил я. - Мне уже легче.

Но это была неправда.

Я выходил из отеля и прочесывал улицы Дублина.

Я искал, хотя сам себе не признался бы в этом.

От Тринити-колледж вверх по 0'Коннелл-стрит, потом в сторону парка Стивенс-Грин, я делал вид, будто меня интересует архитектура, но втайне все высматривал ее с ее жуткой ношей...

Кто только не хватал меня за полу - банджоисты, чечеточники и псалмопевцы, журчащие тенора и бархатные баритоны, вспоминающие утраченную любовь или водружающие каменную плиту на могиле матери, но мне никак не удавалось выследить свою добычу.

В конце концов, я обратился к швейцару отеля "Ройял Иберниен".

- Майк, - сказал я.

- Слушаю, сэр.

- Эта женщина, которая обычно торчит здесь у подъезда...

- С ребенком на руках?

- Ты ее знаешь?

- Еще бы мне ее не знать! Да мне тридцати не было, когда она начала отравлять мне жизнь, а теперь вот, глядите, седой уже!

- Неужели она столько лет просит подаяние?

- Столько, и еще столько, и еще полстолько!

- А как ее звать?

- Молли, надо думать. Макгиллахи по фамилии, кажется. Точно. Макгиллахи. Простите, сэр, а вам для чего?

- Ты когда-нибудь смотрел на ее ребенка, Майк?

Он поморщился, как от дурного запаха.

- Уже много лет не смотрю. Эти нищенки, сэр, они до того своих детей запускают, чистая чума. Не подотрут, не умоют, новой латки не положат. Ведь если ребенок будет ухоженный, много ли тебе подадут? У них своя погудка: чем больше вони, тем лучше.

- Возможно. И все же, Майк, неужели ты ни разу не присматривался к младенцу?

- Эстетика моя страсть, сэр, поэтому я частенько отвожу глаза в сторону. Простите мне, сэр, мою слепоту, ничем не могу помочь.

- Охотно прощаю, Майк. - Я дал ему два шиллинга. - Кстати, когда ты их видел в последний раз?

- В самом деле, когда? А, ведь знаете, сэр - Он посчитал по пальцам и посмотрел на меня. - Десять дней, они уже десять дней здесь не показываются! Неслыханное дело. Десять дней!

- Десять дней, - повторил я и посчитал про себя. - Выходит, их не было здесь с тех пор, как появился я.

- Уж не хотите ли вы сказать, сэр?

- Хочу, Майк, хочу.

Я спустился по ступенькам, спрашивая себя, что именно я хотел сказать.

Она явно избегала встречи со мной.

Я начисто исключал мысль о том, что она или ее младенец могли захворать.

Наша встреча перед отелем и сноп искр, когда взгляд малютки скрестился с моим взглядом, напугали ее, и она бежала, словно лисица. Бежала невесть куда, в другой район, в другой город.

Я чувствовал, что она избегает меня. И пусть она была лисицей, зато я с каждым днем становился все более искусной охотничьей собакой.

Я выходил на прогулку раньше обычного, позже обычного, забирался в самые неожиданные места. Соскочу с автобуса в Болсбридже и брожу там в тумане. Или доеду на такси до Килкока и рыскаю по пивным.

Я даже преклонит колена в церкви пастора Свифта и слушал раскаты его гуигнгнмоподобного голоса тотчас настораживаясь при звуке детского плача.

Сумасшедшая идея безрассудное преследование. Но я не мог остановиться, продолжал расчесывать зудящую болячку.

И вот поразительная немыслимая случайность, поздно вечером, в проливной дождь, когда все водостоки бурлят и поля вашей шляпы обвиты сплошной завесой миллион капель в секунду, когда не идешь - плывешь.

Я только что вышел из кинотеатра, где смотрел картину тридцатых годов. Жуя шоколадку "Кэдбери", я завернул за угол.

И тут эта женщина ткнула мне под, нос своего отпрыска и затянула привычное:

- Если у вас есть хоть капля жалости...

Она осеклась, повернулась кругом и побежала.

Потому что в одну секунду все поняла. И ребенок у нее на руках малютка с возбужденным личиком и яркими блестящими глазами тоже все понял. Казалось Оба испуганно вскрикнули.

Боже мой, как эта женщина бежала!

Представляете себе она уже целый квартал отмерила, прежде чем я опомнился и закричал:

- Держи вора?

Я не мог придумать ничего лучшего. Ребенок был тайной, которая не давала мне житья, а женщина бежала унося тайну с собой. Чем не вор?

И я помчался вдогонку за ней, крича:

- Стой! Помогите! Эй, вы!

Нас разделяло метров сто, мы бежали так целый километр через мосты над Лиффи вверх по Графтэн-стрит и вот уже Стивене-Грин. И ни души...

Испарилась.

"Если только, - лихорадочно соображал я, рыская глазами во все стороны - если только она не юркнула в пивную "Четыре провинции"..."

Я вошел в пивную.

Так и есть.

Я тихо прикрыл за собой дверь. Вот она около стойки. Сама опрокинула кружку портера и дала малютке стопочку джина. Хорошая приправа к грудному молоку.

Я подождал пока унялось сердце подошел к стойке и заказал:

- Рюмку "Джон Джемисон" пожалуйста.

Услышав мой голос, ребенок вздрогнул, поперхнулся джином и закашлялся.

Женщина повернула его и постучала по спине. Багровое личико обратилось ко мне, я смотрел на зажмуренные глаза и широко разинутый ротик. Наконец судорожный кашель прошел, щеки его посветлели, и тогда я сказал.

- Послушай, малец.

Наступила мертвая тишина. Вся пивная ждала.

- Ты забыл побриться, - сказал я.

Младенец забился на руках у матери, издавая странный жалобный писк.

Я успокоил его:

- Не бойся. Я не полицейский.

Женщина расслабилась, как будто кости ее вдруг обратились в кисель.

- Спусти меня на пол, - сказал младенец.

Она послушалась.

- Дай сюда джин.

Она подала ему рюмку.

- Пошли в бар, потолкуем без помех.

Малютка важно выступал впереди, придерживая пеленки одной рукой, сжимая в другой рюмку с джином.

Бар и впрямь был пуст. Младенец вскарабкался на стул и выпил джин.

- Господи, еще бы рюмашечку, - пропищал он.

Мать пошла за джином, тем временем я тоже сел к столику. Малютка смотрел на меня, я на малютку.

- Ну, - заговорил он наконец, - что у тебя на душе?

- Не знаю, - ответил я. - Еще не разобрался. То ли плакать хочется, то ли смеяться...

- Лучше смейся. Слез не выношу.

Он доверчиво протянул мне руку. Я пожал ее.

- Макгиллахи, - представился он. - Только меня все зовут отпрыск Макгиллахи. А то и попросту. - Отпрыск.

Отпрыск, - повторил я. - А моя фамилия Смит.

Он крепко сжал мне руку своими пальчиками.

Смит? Неважнецкая фамилия. И все-таки Смит в десять тысяч раз выше, чем Отпрыск, Верней. Вот и скажи, каково мне здесь, внизу? И каково тебе там, наверху, длинный, стройный такой, чистым, высоким воздухом дышишь? Ладно, держи свою стопку, в ней то же, что в моей. Глотай и слушай, что я расскажу.

Женщина принесла нам обоим по стопке гвоздодера. Я сделал глоток и посмотрел на нее.

- Вы мать?

- Она мне сестра, - сказал малютка. - Маманя давным-давно пожинает плоды своих деяний, полпенни в день ближайшие тысячи лет, а там и вовсе ни гроша и миллион холодных весен.

- Сестра?

Видно, недоверие сквозило в моем голосе, потому что она отвернулась и спрятала лицо за кружкой с пивом.

- Что, никогда бы не подумал? На вид-то она в десять раз старше меня. Но кого зимы не состарят, того нищета доконает. Зимы да нищета - вот и весь секрет. От такой погоды фарфор лопается. Да, была она когда-то самым тонким фарфором, какой лето обжигало в своих солнечных печах.

Он ласково подтолкнул ее локтем.

- Но что поделаешь мать, если ты уже тридцать лет...

- Как, тридцать лет...

У подъезда "Ройял Иберниен"... Да что там, считай больше! А до нас маманя. И папаня. И его папаня, весь наш род!

Только я на свет родился не успели меня в пеленки завернуть как я уже на улице и маманя кричит "милосердия!" а весь мир глух и нем и слеп ничего не слышит ни шиша не видит. Тридцать лет с сестренкой да десяток лет с маманей сегодня и ежедневно - отпрыск Макгиллахи!

- Сорок лет? - воскликнул я и нырнул за смыслом на дно стопки. - Тебе сорок лет? И все эти годы. Как же это тебя?

- Как меня угораздило? Так ведь должность моя такая, ее не выбирают она, как говорится, прирожденная. Девять часов в день и никаких выходных не надо отмечаться не надо в ведомости расписываться загребай что богатый обронит.

- И все таки я не понимаю, - сказал я намекая жестами на его рост и склад и цвет лица.

- Так ведь я и сам не понимаю и никогда не пойму - ответил малютка Макгиллахи. - Может я себе и другим на горе родился карликом? Или железы виноваты что не расту? А может меня вовремя научили, - дескать, останься маленьким не прогадаешь?

- Но разве возможно...

- Возможно? Еще как! Так вот мне это тыщу раз твердили, тыщу раз, как сейчас помню, папаня вернется с обхода ткнет пальцем в кровать, на меня покажет и говорит "Послушай малявка не вздумай расти, чтоб ни волос, ни мяса не прибавлялось! Там за дверью, мир тебя ждет, жизнь поджидает! Ты слушаешь мелюзга? Вот тебе Дублин, а вот повыше Ирландия, а вот тебе Англия поверх всего широкой задницей уселась. Так что не думай и не прикидывай пустое это дело не загадывай вырасти и добиться чего-то, а лучше послушай меня мелюзга мы осадим твой рост правдой истиной предсказаниями да гаданиями будешь ты у нас джин пить да испанские сигареты курить и будешь ты как копченый ирландский окорок розовенький такой а главное - маленький понял чадо? Нежеланным ты на свет явился но раз пожаловал, - жмись к земле носа не поднимай. Не - ходи - ползи. Не говори - пищи. Руками не шевели - полеживай. А как станет тошно на мир глядеть не терпи - мочи пеленки! Держи мелюзга вот тебе твой вечерний шнапс. Глотай не мешкай! Там у Лиффи нас ждут всадники апокалипсические. Хочешь на них подивиться? Дуй со мной!"

И мы отправлялись в вечерний обход. Папаня истязал банджо, а я сидел у его ног и держал мисочку для подаяния. Или он наяривал чечетку, держа под мышкой справа меня, слева - инструмент и выжимая из нас обоих жалостные звуки.

Поздно ночью вернемся домой - и опять четверо в одной постели, будто кривые морковки, ошметки застарелой голодухи.

А среди ночи на папаню вдруг найдет что-то, и он выскакивает на холод, и носится на воле, и грозит небу кулаками Я как сейчас все помню, хорошо помню, своими ушами слышал, своими глазами видел, он ничуть не боялся, что бог ему всыплет, чего там, пусть-де мне в лапы попадется, то-то перья полетят, всю бороду ему выдеру, и пусть звезды гаснут, и представлению конец, и творению крышка! Эй ты, господи, болван стоеросовый, сколько еще твои тучи будут мочиться на нас, или тебе начхать?

И небо рыдало в ответ, и мать голосила всю ночь напролет. А утром я снова - на улицу, уже на ее руках, и так от нее к нему, от него к ней, изо дня в день, и она сокрушалась о миллионе жизней, которые унесла голодуха пятьдесят первого, а он прощался с четырьмя миллионами, которые отбыли в Бостон...

А однажды ночью папаня и сам исчез. Должно быть, тоже сел на пароход доли искать, а нас из памяти выкинул. И не виню я его. Бедняга, голод довел его, он совсем голову потерял, все хотел нам дать что-то, а давать-то нечего.

А там и маманя, можно сказать, утонула в потоке собственных слез, растаяла, будто рафинадный святой, покинула нас, прежде чем развеялась утренняя мгла, и легла в сырую землю. И сестренка, двенадцать лет, в одну ночь взрослой стала, а я? Я остался маленьким.

У нас еще раньше было задумано, давно решено, что мы делать будем. Я ведь готовился к этому. Я знал, честное слово, знал, что у меня есть актерский дар!

Все порядочные нищие Дублина кричали об этом. Мне еще и десяти дней не было, а они уже кричали "Ну и артист! Вот с кем надо подаяния просить!"

Потом мне стукнуло двадцать и тридцать дней, и маманя стояла под дождем у "Эбби-тиэтр", и артисты-режиссеры выходили и внимали моим гэльским причитаниям, и все говорили, что мне надо контракт подписать, на актера учиться! Мол, вырасту, успех мне обеспечен Да только я не рос, а у Шекспира нет детских ролей, разве что Пак. И прошло сорок дней, пятьдесят ночей с моего рождения, и меня уже всюду приметили, нищие покой потеряли - одолжи им мою плоть, мою кость, мою душу, мой голос на часок туда, на часок сюда. И когда маманя болела, так что встать не могла, она сдавала меня на время, одному полдня, другому полдня, и кто меня получал, без спасиба не возвращал. "Матерь божья, - кричали они, - да он так горланит, что даже из папской копилки деньгу вытянет!"

А в одно воскресное утро у главного собора сам американский кардинал подошел послушать концерт, который я закатил, когда приметил его дорогое облачение да роскошные уборы. Подошел и говорит: "Этот крик - первый крик Христа, когда он на свет родился, и вопль Люцифера, когда его низринули с небес прямо в кипящий навоз и адскую грязь преисподней!"

Сам почтенный кардинал так сказал. Ну, каково? Христос и Сатана вместе, наполовину Спас, наполовину Антихрист, и все это в моем крике, моем писке - поди-ка переплюнь!

- Куда мне, - ответил я.

- Или взять другой случай, через много лет, того чокнутого американского киношника, что за белыми китами гонялся. В первый же раз, как мы на него наскочили, он зыркнул глазом в меня и.. подмигнул! Потом достает фунтовую бумажку, да не сестренке подал, а мою руку чесоточную взял, сунул деньги в ладонь, пожал, опять подмигнул и был таков.

Потом я видел его в газете, колет Белого Кита гарпунищем, будто псих какой. И сколько раз мы после с ним встречались, всегда я чувствовал, что он меня раскусил, но все равно я ни разу не мигнул ему в ответ. Играл немую роль. За это я получал свои фунты, а он гордился, что я не сдаюсь и виду не показываю, что знаю, что он все знает.

Из всех, кого я повидал, он один смотрел мне в глаза. Он да еще ты! Все остальные больно стеснительные выросли, не глядя подают.

Да, так все эти актеры-режиссеры из "Эбби-тиэтр", и кардиналы, и нищие, которые долбили мне, чтобы я не менялся, все таким оставался, и пользовались моим талантом, моей гениальной игрой в роли младенца - видать, все это на меня повлияло, голову мне вскружило.

А с другой стороны - звон в ушах от голодных криков и что ни день - толпа на улице, то кого-то на кладбище волокут, то безработные валом валят... Соображаешь? Коль тебя вечно дождь хлещет, и бури народные, и ты всего насмотрелся - как тут не согнуться, не съежиться, сам скажи!

Моришь ребенка голодом - не жди, что мужчина вырастет. Или нынче волшебники новые средства знают?

Так вот, наслушаешься про всякие бедствия, как я наслушался, - разве будет охота резвиться на воле, где порок да коварство кругом? Где все - природа чистая и люди нечистые - против тебя? Нет уж, дудки! Лучше оставаться во чреве, а коли меня от туда выдворили и обратно хода нет, стой под дождем и сжимайся в комок. Я претворил свое унижение в доблесть. И что ты думаешь? Я выиграл.

"Верно, малютка, - подумал я, - ты выиграл, это точно".

- Что ж, вот, пожалуй, и все, и сказочке конец, - заключил малец, восседающий на стуле в безлюдном баре.

Он посмотрел на меня впервые с начала своего повествования.

И женщина, которая была его сестрой, хотя казалась седовласой матерью, тоже, наконец, отважилась поднять глаза на меня.

- Постой, - спросил я, - а люди в Дублине знают об этом?

- Кое-кто. Кто знает, тот завидует. И ненавидит меня, поди, за то, что казни и испытания, какие бог на нас насылает, меня только краем задели.

- И полиция знает?

- А кто им скажет? - Наступила долгая тишина.

Дождь барабанил в окно.

Будто душа в чистилище, где-то стонала дверная петля, когда кто-то выходил и кто-то другой входил.

Тишина.

- Только не я, - сказал я.

- Слава богу...

По щекам сестры катились слезы.

Слезы катились по чумазому лицу диковинного ребенка.

Они не вытирали слез, не мешали им катиться. Когда слезы кончились, мы допили джин и посидели еще немного. Потом я сказал:

- "Ройял Иберниен" - лучший отель в городе, я в том смысле, что он лучший для нищих.

- Это верно, - подтвердили они.

- И вы только из-за меня избегали самого доходного места, боялись встретиться со мной?

- Да.

- Ночь только началась, - сказал я. - Около полуночи ожидается самолет с богачами из Шаннона.

Я встал.

- Если вы разрешите... Я охотно провожу вас туда, если вы не против.

- Список святых давно заполнен, - сказала женщина. - Но мы уж как-нибудь постараемся и вас туда втиснуть.

И я пошел обратно вместе с этой женщиной и ее малюткой, пошел под дождем обратно к отелю "Ройял Иберниен", и по пути мы говорили о толпе, которая прибывает с аэродрома, озабоченная тем, чтобы не остаться без стопочки и без номера в этот поздний час - лучший час для сбора подаяния, этот час никак нельзя пропускать, даже в самый холодный дождь.

Я нес младенца часть пути, чтобы женщина могла отдохнуть, а когда мы завидели отель, я вернул ей его и спросил:

- А что, неужели за все время это в первый раз?

- Что нас раскусил турист? - сказал ребенок. - Это точно, впервые. У тебя глаза, что у выдры.

- Я писатель.

- Господи! - воскликнул он. - Как я сразу не смекнул! Уж не задумал ли ты...

- Нет, нет, - заверил я. - Ни слова не напишу об этом, ни слова о тебе ближайшие пятнадцать лет, по меньшей мере.

- Значит, молчок?

- Молчок.

До подъезда отеля осталось метров сто.

- Все дальше и я молчок - сказал младенец, лежа на руках у своей старой сестры и жестикулируя маленькими кулачками, свеженький как огурчик, омытый в джине, глазастый, вихрастый, обернутый в грязное тряпье. - Такое правило у нас с Молли никаких разговоров на работе. Держи пять.

Я взял его пальцы, словно щупальца актинии.

- Господь тебя благослови,- сказал он.

- Да сохранит вас бог, - отозвался я.

- Ничего, - сказал ребенок, - еще годик, и у нас наберется на билеты до Нью- Йорка.

- Уж это точно, - подтвердила она.

- И не надо больше клянчить милостыню, и не надо быть замызганным младенцем, голосить под дождем по ночам, а стану работать как человек, и никого стыдиться не надо - понял, усек, уразумел?

- Уразумел. - Я пожал его руку.

- Ну, ступай.

Я быстро подошел к отелю, где уже тормозили такси с аэродрома.

И я услышал, как женщина прошлепала мимо меня, увидел, как она поднимает руки и протягивает вперед святого младенца.

- Если у вас есть хоть капля жалости! - кричала она. - Проявите сострадание!

И было слышно, как звенят монеты в миске, слышно, как хнычет промокший ребенок, слышно, как подходят еще и еще машины как женщина кричит "сострадание", и "спасибо" и "милосердие" и "бог вас благословит" и "слава тебе, господи", и я вытирал собственные слезы, и мне казалось, что я сам ростом не больше полуметра, но я все же одолел высокие ступени, и добрел до своего номера, и забрался на кровать. Холодные капли всю ночь хлестали дребезжащее стекло и, когда я проснулся на рассвете, улица была пуста, только дождь упорно топтал мостовую.


 
gornostaykaДата: Пятница, 20.08.2010, 21:09 | Сообщение # 3
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
И грянул гром.

Рассказ Рэя Брэдбери
Переводчик: Лев Жданов

A Sound of Thunder

1952

Объявление на стене расплылось, словно его затянуло пленкой скользящей теплой воды; Экельс почувствовал, как веки, смыкаясь, на долю секунды прикрыли зрачки, но и в мгновенном мраке горели буквы:

А/О САФАРИ ВО ВРЕМЕНИ
ОРГАНИЗУЕМ САФАРИ В ЛЮБОЙ ГОД ПРОШЛОГО
ВЫ ВЫБИРАЕТЕ ДОБЫЧУ
МЫ ДОСТАВЛЯЕМ ВАС НА МЕСТО
ВЫ УБИВАЕТЕ ЕЕ

В глотке Экельса скопилась теплая слизь; он судорожно глотнул. Мускулы вокруг рта растянули губы в улыбку, когда он медленно поднял руку, в которой покачивался чек на десять тысяч долларов, предназначенный для человека за конторкой.

- Вы гарантируете, что я вернусь из сафари живым?

- Мы ничего не гарантируем, - ответил служащий, - кроме динозавров. - Он повернулся. - Вот мистер Тревис, он будет вашим проводником в Прошлое. Он скажет вам, где и когда стрелять. Если скажет "не стрелять", значит - не стрелять. Не выполните его распоряжения, по возвращении заплатите штраф - еще десять тысяч, кроме того, ждите неприятностей от правительства.

В дальнем конце огромного помещения конторы Экельс видел нечто причудливое и неопределенное, извивающееся и гудящее, переплетение проводов и стальных кожухов, переливающийся яркий ореол - то оранжевый, то серебристый, то голубой. Гул был такой, словно само Время горело на могучем костре, словно все годы, все даты летописей, все дни свалили в одну кучу и подожгли.

Одно прикосновение руки - и тотчас это горение послушно даст задний ход. Экельс помнил каждое слово объявления. Из пепла и праха, из пыли и золы восстанут, будто золотистые саламандры, старые годы, зеленые годы, розы усладят воздух, седые волосы станут черными, исчезнут морщины и складки, все и вся повернет вспять и станет семенем, от смерти ринется к своему истоку, солнца будут всходить на западе и погружаться в зарево востока, луны будут убывать с другого конца, все и вся уподобится цыпленку, прячущемуся в яйцо, кроликам, ныряющим в шляпу фокусника, все и вся познает новую смерть, смерть семени, зеленую смерть, возвращения в пору, предшествующую зачатию. И это будет сделано одним лишь движением руки...

- Черт возьми, - выдохнул Экельс; на его худом лице мелькали блики света от Машины - Настоящая Машина времени! - Он покачал головой. - Подумать только. Закончись выборы вчера иначе, и я сегодня, быть может, пришел бы сюда спасаться бегством. Слава богу, что победил Кейт. В Соединенных Штатах будет хороший президент.

- Вот именно, - отозвался человек за конторкой. - Нам повезло. Если бы выбрали Дойчера, не миновать нам жесточайшей диктатуры. Этот тип против всего на свете - против мира, против веры, против человечности, против разума. Люди звонили нам и справлялись - шутя, конечно, а впрочем... Дескать, если Дойчер будет президентом, нельзя ли перебраться в 1492 год. Да только не наше это дело - побеги устраивать. Мы организуем сафари. Так или иначе, Кейт - президент, и у вас теперь одна забота...

- ...убить моего динозавра, - закончил фразу Экельс.

- Tyrannosaurus rex. Громогласный Ящер, отвратительнейшее чудовище в истории планеты. Подпишите вот это. Что бы с вами ни произошло, мы не отвечаем. У этих динозавров зверский аппетит.

Экельс вспыхнул от возмущения.

- Вы пытаетесь испугать меня?

- По чести говоря, да. Мы вовсе не желаем отправлять в прошлое таких, что при первом же выстреле ударяются в панику. В том году погибло шесть руководителей и дюжина охотников. Мы предоставляем вам случай испытать самое чертовское приключение, о каком только может мечтать настоящий охотник. Путешествие на шестьдесят миллионов лет назад и величайшая добыча всех времен! Вот ваш чек. Порвите его.

Мистер Экельс долго, смотрел на чек. Пальцы его дрожали.

- Ни пуха, ни пера, - сказал человек за конторкой. - Мистер Тревис, займитесь клиентом.

Неся ружья в руках, они молча прошли через комнату к Машине, к серебристому металлу и рокочущему свету.

Сперва день, затем ночь, опять день, опять ночь; потом день - ночь, день - ночь, день. Неделя, месяц, год, десятилетие! 2055 год. 2019, 1999! 1957! Мимо! Машина ревела.

Они надели кислородные шлемы, проверили наушники.

Экельс качался на мягком сиденье - бледный, зубы стиснуты Он ощутил судорожную дрожь в руках, посмотрел вниз и увидел, как его пальцы сжали новое ружье. В машине было еще четверо. Тревис - руководитель сафари, его помощник Лесперанс и два охотника - Биллингс и Кремер. Они сидели, глядя друг на друга, а мимо, точно вспышки молний, проносились годы.

- Это ружье может убить динозавра? - вымолвили губы Экельса.

- Если верно попадешь, - ответил в наушниках Тревис. - У некоторых динозавров два мозга: один в голове, другой ниже по позвоночнику. Таких мы не трогаем. Лучше не злоупотреблять своей счастливой звездой. Первые две пули в глаза, если сумеете, конечно. Ослепили, тогда бейте в мозг.

Машина взвыла. Время было словно кинолента, пущенная обратным ходом. Солнца летели вспять, за ними мчались десятки миллионов лун.

- Господи, - произнес Экельс. - Все охотники, когда-либо жившие на свете, позавидовали бы нам сегодня. Тут тебе сама Африка покажется Иллинойсом.

Машина замедлила ход, вой сменился ровным гулом. Машина остановилась.

Солнце остановилось на небе.

Мгла, окружавшая Машину, рассеялась, они были в древности, глубокой-глубокой древности, три охотника и два руководителя, у каждого на коленях ружье - голубой вороненый ствол.

- Христос еще не родился, - сказал Тревис. - Моисей не ходил еще на гору беседовать с богом. Пирамиды лежат в земле, камни для них еще не обтесаны и не сложены. Помните об этом. Александр, Цезарь, Наполеон, Гитлер - никого из них нет.

Они кивнули.

- Вот, - мистер Тревис указал пальцем, - вот джунгли за шестьдесят миллионов две тысячи пятьдесят пять лет до президента Кейта.

Он показал на металлическую тропу, которая через распаренное болото уходила в зеленые заросли, извиваясь между огромными папоротниками и пальмами.

- А это, - объяснил он, - Тропа, проложенная здесь для охотников Компанией. Она парит над землей на высоте шести дюймов. Не задевает ни одного дерева, ни одного цветка, ни одной травинки. Сделана из антигравитационного металла. Ее назначение - изолировать вас от этого мира прошлого, чтобы вы ничего не коснулись. Держитесь Тропы. Не сходите с нее. Повторяю: не сходите с нее. Ни при каких обстоятельствах! Если свалитесь с нее - штраф. И не стреляйте ничего без нашего разрешения.

- Почему? - спросил Экельс.

Они сидели среди древних зарослей. Ветер нес далекие крики птиц, нес запах смолы и древнего соленого моря, запах влажной травы и кроваво-красных цветов.

- Мы не хотим изменять Будущее. Здесь, в Прошлом, мы незваные гости. Правительство не одобряет наши экскурсии. Приходится платить немалые взятки, чтобы нас не лишили концессии Машина времени - дело щекотливое. Сами того не зная, мы можем убить какое-нибудь важное животное, пичугу, жука, раздавить цветок и уничтожить важное звено в развитии вида.

- Я что-то не понимаю, - сказал Экельс.

- Ну так слушайте, - продолжал Тревис. - Допустим, мы случайно убили здесь мышь. Это значит, что всех будущих потомков этой мыши уже не будет - верно?

- Да.

- Не будет потомков от потомков от всех ее потомков! Значит, неосторожно ступив ногой, вы уничтожаете не одну, и не десяток, и не тысячу, а миллион - миллиард мышей!

- Хорошо, они сдохли, - согласился Экельс. - Ну и что?

- Что? - Тревис презрительно фыркнул. - А как с лисами, для питания которых нужны были именно эти мыши? Не хватит десяти мышей - умрет одна лиса. Десятью лисами меньше - подохнет от голода лев. Одним львом меньше - погибнут всевозможные насекомые и стервятники, сгинет неисчислимое множество форм жизни. И вот итог: через пятьдесят девять миллионов лет пещерный человек, один из дюжины, населяющей весь мир, гонимый голодом, выходит на охоту за кабаном или саблезубым тигром. Но вы, друг мой, раздавив одну мышь, тем самым раздавили всех тигров в этих местах. И пещерный человек умирает от голода. А этот человек, заметьте себе, не просто один человек, нет! Это целый будущий народ. Из его чресел вышло бы десять сыновей. От них произошло бы сто - и так далее, и возникла бы целая цивилизация. Уничтожьте одного человека - и вы уничтожите целое племя, народ, историческую эпоху. Это все равно что убить одного из внуков Адама. Раздавите ногой мышь - это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей земли, в корне изменит наши судьбы. Гибель одного пещерного человека - смерть миллиарда его потомков, задушенных во чреве. Может быть, Рим не появится на своих семи холмах. Европа навсегда останется глухим лесом, только в Азии расцветет пышная жизнь. Наступите на мышь - и вы сокрушите пирамиды. Наступите на мышь - и вы оставите на Вечности вмятину величиной с Великий Каньон. Не будет королевы Елизаветы, Вашингтон не перейдет Делавер. Соединенные Штаты вообще не появятся. Так что будьте осторожны. Держитесь тропы. Никогда не сходите с нее!

- Понимаю, - сказал Экельс. - Но тогда, выходит, опасно касаться даже травы?

- Совершенно верно. Нельзя предсказать, к чему приведет гибель того или иного растения. Малейшее отклонение сейчас неизмеримо возрастет за шестьдесят миллионов лет. Разумеется, не исключено, что наша теория ошибочна. Быть может, мы не в состоянии повлиять на Время. А если и в состоянии - то очень незначительно. Скажем, мертвая мышь ведет к небольшому отклонению в мире насекомых, дальше - к угнетению вида, еще дальше - к неурожаю, депрессии, голоду, наконец, к изменениям социальным. А может быть, итог будет совсем незаметным - легкое дуновение, шепот, волосок, пылинка в воздухе, такое, что сразу не увидишь. Кто знает? Кто возьмется предугадать? Мы не знаем - только гадаем. И покуда нам не известно совершенно точно, что наши вылазки во Времени для истории - гром или легкий шорох, надо быть чертовски осторожным. Эта Машина, эта Тропа, ваша одежда, вы сами, как вам известно, - все обеззаражено. И назначение этих кислородных шлемов - помешать нам внести в древний воздух наши бактерии.

- Но откуда мы знаем, каких зверей убивать?

- Они помечены красной краской, - ответил Тревис. - Сегодня, перед нашей отправкой, мы послали сюда на Машине Лесперанса. Он побывал как раз в этом времени и проследил за некоторыми животными.

- Изучал их?

- Вот именно, - отозвался Лесперанс. - Я прослеживаю всю их жизнь и отмечаю, какие особи живут долго. Таких очень мало. Сколько раз они спариваются. Редко... Жизнь коротка. Найдя зверя, которого подстерегает смерть под упавшим деревом или в асфальтовом озере, я отмечаю час, минуту, секунду, когда он гибнет. Затем стреляю красящей пулей. Она оставляет на коже красную метку. Когда экспедиция отбывает в Прошлое, я рассчитываю все так, чтобы мы явились минуты за две до того, как животное все равно погибнет. Так что мы убиваем только те особи, у которых нет будущего, которым и без того уже не спариться. Видите, насколько мы осторожны?

- Но если вы утром побывали здесь, - взволнованно заговорил Экельс, - то должны были встретить нас, нашу экспедицию! Как она прошла? Успешно? Все остались живы?

Тревис и Лесперанс переглянулись.

- Это был бы парадокс, - сказал Лесперанс. - Такой путаницы, чтобы человек встретил самого себя, Время не допускает. Если возникает такая опасность. Время делает шаг в сторону. Вроде того, как самолет проваливается в воздушную яму. Вы заметили, как Машину тряхнуло перед самой нашей остановкой? Это мы миновали самих себя по пути обратно в Будущее. Но мы не видели ничего. Поэтому невозможно сказать, удалась ли наша экспедиция, уложили ли мы зверя, вернулись ли мы - вернее, вы, мистер Экельс, - обратно живые.

Экельс бледно улыбнулся.

- Ну, все, - отрезал Тревис. - Встали!

Пора было выходить из Машины.

Джунгли были высокие, и джунгли были широкие, и джунгли были навеки всем миром. Воздух наполняли звуки, словно музыка, словно паруса бились в воздухе - это летели, будто исполинские летучие мыши из кошмара, из бреда, махая огромными, как пещерный свод, серыми крыльями, птеродактили. Экельс, стоя на узкой Тропе, шутя прицелился.

- Эй, бросьте! - скомандовал Тревис. - Даже в шутку не цельтесь, черт бы вас побрал! Вдруг выстрелит...

Экельс покраснел.

- Где же наш Tyrannosaurus rex?

Лесперанс взглянул на свои часы.

- На подходе. Мы встретимся ровно через шестьдесят секунд. И ради бога - не прозевайте красное пятно. Пока не скажем, не стрелять. И не сходите с Тропы. Не сходите с тропы!

Они шли навстречу утреннему ветерку.

- Странно, - пробормотал Экельс. - Перед нами - шестьдесят миллионов лет. Выборы прошли. Кейт стал президентом. Все празднуют победу. А мы - здесь, все эти миллионы лет словно ветром сдуло, их нет. Всего того, что заботило нас на протяжении нашей жизни, еще нет и в помине, даже в проекте.

- Приготовиться! - скомандовал Тревис. - Первый выстрел ваш, Экельс. Биллингс - второй номер. За ним - Кремер.

- Я охотился на тигров, кабанов, буйволов, слонов, но видит бог - это совсем другое дело, - произнес Экельс. - Я дрожу, как мальчишка.

- Тихо, - сказал Тревис.

Все остановились.

Тревис поднял руку.

- Впереди, - прошептал он. - В тумане. Он там. Встречайте Его Королевское Величество.

Безбрежные джунгли были полны щебета, шороха, бормотанья, вздохов.

Вдруг все смолкло, точно кто-то затворил дверь.

Тишина.

Раскат грома.

Из мглы ярдах в ста впереди появился Tyrannosaurus rex.

- Силы небесные, - пролепетал Экельс.

- Тсс!

Оно шло на огромных, лоснящихся, пружинящих, мягко ступающих ногах.

Оно за тридцать футов возвышалось над лесом - великий бог зла, прижавший хрупкие руки часовщика к маслянистой груди рептилии. Ноги - могучие поршни, тысяча фунтов белой кости, оплетенные тугими каналами мышц под блестящей морщинистой кожей, подобной кольчуге грозного воина. Каждое бедро - тонна мяса, слоновой кости и кольчужной стали. А из громадной вздымающейся грудной клетки торчали две тонкие руки, руки с пальцами, которые могли подобрать и исследовать человека, будто игрушку. Извивающаяся змеиная шея легко вздымала к небу тысячекилограммовый каменный монолит головы. Разверстая пасть обнажала частокол зубов-кинжалов. Вращались глаза - страусовые яйца, не выражая ничего, кроме голода. Оно сомкнуло челюсти в зловещем оскале. Оно побежало, и задние ноги смяли кусты и деревья, и когти вспороли сырую землю, оставляя следы шестидюймовой глубины. Оно бежало скользящим балетным шагом, неправдоподобно уверенно и легко для десятитонной махины. Оно настороженно вышло на залитую солнцем прогалину и пощупало воздух своими красивыми чешуйчатыми руками.

- Господи! - Губы Экельса дрожали. - Да оно, если вытянется, луну достать может.

- Тсс! - сердито зашипел Тревис. - Он еще не заметил нас.

- Его нельзя убить. - Экельс произнес это спокойно, словно заранее отметал все возражения. Он взвесил показания очевидцев и вынес окончательное решение. Ружье в его руках было словно пугач. - Идиоты, и что нас сюда принесло... Это же невозможно.

- Молчать! - рявкнул Тревис.

- Кошмар...

- Кру-гом! - скомандовал Тревис. - Спокойно возвращайтесь в Машину. Половина суммы будет вам возвращена.

- Я не ждал, что оно окажется таким огромным, - сказал Экельс. - Одним словом, просчитался. Нет, я участвовать не буду.

- Оно заметило нас!

- Вон красное пятно на груди!

Громогласный Ящер выпрямился. Его бронированная плоть сверкала, словно тысяча зеленых монет. Монеты покрывала жаркая слизь. В слизи копошились мелкие козявки, и все тело переливалось, будто по нему пробегали волны, даже когда чудовище стояло неподвижно. Оно глухо дохнуло. Над поляной повис запах сырого мяса.

- Помогите мне уйти, - сказал Экельс. - Раньше все было иначе. Я всегда знал, что останусь жив. Были надежные проводники, удачные сафари, никакой опасности. На сей раз я просчитался. Это мне не по силам. Признаюсь. Орешек мне не по зубам.

- Не бегите, - сказал Лесперанс. - Повернитесь кругом. Спрячьтесь в Машине.

- Да. - Казалось, Экельс окаменел. Он поглядел на свои ноги, словно пытался заставить их двигаться. Он застонал от бессилия.

- Экельс!

Он сделал шаг - другой, зажмурившись, волоча ноги.

- Не в ту сторону!

Едва он двинулся с места, как чудовище с ужасающим воем ринулось вперед. Сто ярдов оно покрыло за четыре секунды. Ружья взметнулись вверх и дали залп. Из пасти зверя вырвался ураган, обдав людей запахом слизи и крови. Чудовище взревело, его зубы сверкали на солнце.

Не оглядываясь, Экельс слепо шагнул к краю Тропы, сошел с нее и, сам того не сознавая, направился в джунгли; ружье бесполезно болталось в руках. Ступни тонули в зеленом мху, ноги влекли его прочь, он чувствовал себя одиноким и далеким от того, что происходило за его спиной.

Снова затрещали ружья. Выстрелы потонули в громовом реве ящера. Могучий хвост рептилии дернулся, точно кончик бича, и деревья взорвались облаками листьев и веток. Чудовище протянуло вниз свои руки ювелира - погладить людей, разорвать их пополам, раздавить, как ягоды, и сунуть в пасть, в ревущую глотку! Глыбы глаз очутились возле людей. Они увидели свое отражение. Они открыли огонь по металлическим векам и пылающим черным зрачкам.

Словно каменный идол, словно горный обвал, рухнул. Tyrannosaurus rex.

Рыча, он цеплялся за деревья и валил их. Зацепил и смял металлическую Тропу. Люди бросились назад, отступая. Десять тонн холодного мяса, как утес, грохнулись оземь. Ружья дали еще залп. Чудовище ударило бронированным хвостом, щелкнуло змеиными челюстями и затихло. Из горла фонтаном била кровь. Где-то внутри лопнул бурдюк с жидкостью, и зловонный поток захлестнул охотников. Они стояли неподвижно, облитые чем-то блестящим, красным.

Гром смолк.

В джунглях воцарилась тишина. После обвала - зеленый покой. После кошмара - утро.

Биллингс и Кремер сидели на Тропе; им было плохо. Тревис и Лесперанс стояли рядом, держа дымящиеся ружья и чертыхаясь.

Экельс, весь дрожа, лежал ничком в Машине Времени. Каким-то образом он выбрался обратно на Тропу и добрел до Машины.

Подошел Тревис, глянул на Экельса, достал из ящика марлю и вернулся к тем, что сидели на Тропе.

- Оботритесь.

Они стерли со шлемов кровь. И тоже принялись чертыхаться. Чудовище лежало неподвижно. Гора мяса, из недр которой доносилось бульканье, вздохи - это умирали клетки, органы переставали действовать, и соки последний раз текли по своим ходам, все отключалось, навсегда выходя из строя. Точно вы стояли возле разбитого паровоза или закончившего рабочий день парового катка - все клапаны открыты или плотно зажаты. Затрещали кости: вес мышц, ничем не управляемый - мертвый вес, - раздавил тонкие руки, притиснутые к земле. Колыхаясь, оно приняло покойное положение.

Вдруг снова грохот. Высоко над ними сломался исполинский сук. С гулом он обрушился на безжизненное чудовище, как бы окончательно утверждая его гибель.

- Так. - Лесперанс поглядел на часы. - Минута в минуту. Это тот самый сук, который должен был его убить. - Он обратился к двум охотникам. - Фотография трофея вам нужна?

- Что?

- Мы не можем увозить добычу в Будущее. Туша должна лежать здесь, на своем месте, чтобы ею могли питаться насекомые, птицы, бактерии. Равновесие нарушать нельзя. Поэтому добычу оставляют. Но мы можем сфотографировать вас возле нее.

Охотники сделали над собой усилие, пытаясь думать, но сдались, тряся головой.

Они послушно дали отвести себя в Машину. Устало опустились на сиденья. Тупо оглянулись на поверженное чудовище - немой курган. На остывающей броне уже копошились золотистые насекомые, сидели причудливые птицеящеры.

Внезапный шум заставил охотников оцепенеть: на полу Машины, дрожа, сидел Экельс.

- Простите меня, - сказал он.

- Встаньте! - рявкнул Тревис.

Экельс встал.

- Ступайте на Тропу, - скомандовал Тревис. Он поднял ружье. - Вы не вернетесь с Машиной. Вы останетесь здесь!

Лесперанс перехватил руку Тревиса.

- Постой...

- А ты не суйся! - Тревис стряхнул его руку. - Из-за этого подонка мы все чуть не погибли. Но главное даже не это. Нет, черт возьми, ты погляди на его башмаки! Гляди! Он соскочил с Тропы. Понимаешь, чем это нам грозит? Один бог знает, какой штраф нам прилепят! Десятки тысяч долларов! Мы гарантируем, что никто не сойдет с Тропы. Он сошел. Идиот чертов! Я обязан доложить правительству. И нас могут лишить концессии на эти сафари. А какие последствия будут для Времени, для Истории?!

- Успокойся, он набрал на подошвы немного грязи - только и всего.

- Откуда мы можем знать? - крикнул Тревис. - Мы ничего не знаем! Это же все сплошная загадка! Шагом марш, Экельс!

Экельс полез в карман.

- Я заплачу сколько угодно. Сто тысяч долларов! Тревис покосился на чековую книжку и плюнул.

- Ступайте! Чудовище лежит возле Тропы. Суньте ему руки по локоть в пасть. Потом можете вернуться к нам.

- Это несправедливо!

- Зверь мертв, ублюдок несчастный. Пули! Пули не должны оставаться здесь, в Прошлом. Они могут повлиять на развитие. Вот вам нож. Вырежьте их!

Джунгли опять пробудились к жизни и наполнились древними шорохами, птичьими голосами. Экельс медленно повернулся и остановил взгляд на доисторической падали, глыбе кошмаров и ужасов. Наконец, словно лунатик, побрел по Тропе.

Пять минут спустя он, дрожа всем телом, вернулся к Машине, его руки были по локоть красны от крови.

Он протянул вперед обе ладони. На них блестели стальные пули. Потом он упал. Он лежал там, где упал недвижимый.

- Напрасно ты его заставил это делать, - сказал Лесперанс.

- Напрасно! Об этом рано судить. - Тревис толкнул неподвижное тело. - Не помрет. Больше его не потянет за такой добычей. А теперь, - он сделал вялый жест рукой, - включай. Двигаемся домой.

1492. 1776. 1812

Они умыли лицо и руки. Они сняли заскорузлые от крови рубахи, брюки и надели все чистое. Экельс пришел в себя, но сидел молча. Тревис добрых десять минут в упор смотрел на него.

- Не глядите на меня, - вырвалось у Экельса. - Я ничего не сделал.

- Кто знает.

- Я только соскочил с Тропы и вымазал башмаки глиной. Чего вы от меня хотите? Чтобы я вас на коленях умолял?

- Это не исключено. Предупреждаю Вас, Экельс, может еще случиться, что я вас убью. Ружье заряжено.

- Я не виноват. Я ничего не сделал.

1999. 2000. 2055.

Машина остановилась.

- Выходите, - скомандовал Тревис.

Комната была такая же, как прежде. Хотя нет, не совсем такая же. Тот же человек сидел за той же конторкой. Нет, не совсем тот же человек, и конторка не та же.

Тревис быстро обвел помещение взглядом.

- Все в порядке? - буркнул он.

- Конечно. С благополучным возвращением!

Но настороженность не покидала Тревиса. Казалось, он проверяет каждый атом воздуха, придирчиво исследует свет солнца, падающий из высокого окна.

- О'кей, Экельс, выходите. И больше никогда не попадайтесь мне на глаза.

Экельс будто окаменел.

- Ну? - поторопил его Тревис. - Что вы там такое увидели?

Экельс медленно вдыхал воздух - с воздухом что-то произошло, какое-то химическое изменение, настолько незначительное, неуловимое, что лишь слабый голос подсознания говорил Экельсу о перемене. И краски - белая, серая, синяя, оранжевая, на стенах, мебели, в небе за окном - они... они... да: что с ними случилось? А тут еще это ощущение. По коже бегали мурашки. Руки дергались. Всеми порами тела он улавливал нечто странное, чужеродное. Будто где-то кто-то свистнул в свисток, который слышат только собаки. И его тело беззвучно откликнулось. За окном, за стенами этого помещения, за спиной человека (который был не тем человеком) у перегородки (которая была не той перегородкой) - целый мир улиц и людей. Но как отсюда определить, что это за мир теперь, что за люди? Он буквально чувствовал, как они движутся там, за стенами, - словно шахматные фигурки, влекомые сухим ветром...

Зато сразу бросалось в глаза объявление на стене, объявление, которое он уже читал сегодня, когда впервые вошел сюда.

Что-то в нем было не так.

А/О СОФАРИ ВОВРЕМЕНИ
АРГАНИЗУЕМ СОФАРИ ВЛЮБОЙ ГОД ПРОШЛОГО
ВЫ ВЫБЕРАЕТЕ ДАБЫЧУ
МЫ ДАСТАВЛЯЕМ ВАС НАМЕСТО
ВЫ УБЕВАЕТЕ ЕЕ

Экельс почувствовал, что опускается на стул. Он стал лихорадочно скрести грязь на башмаках. Его дрожащая рука подняла липкий ком.

- Нет, не может быть! Из-за такой малости... Нет!

На комке было отливающее зеленью, золотом и чернью пятно - бабочка, очень красивая... мертвая.

- Из-за такой малости! Из-за бабочки! - закричал Экельс.

Она упала на пол - изящное маленькое создание, способное нарушить равновесие, повалились маленькие костяшки домино... большие костяшки... огромные костяшки, соединенные цепью неисчислимых лет, составляющих Время. Мысли Экельса смещались. Не может быть, чтобы она что-то изменила. Мертвая бабочка - и такие последствия? Невозможно!

Его лицо похолодело Непослушными губами он вымолвил:

- Кто... кто вчера победил на выборах?

Человек за конторкой хихикнул.

- Шутите? Будто не знаете! Дойчер, разумеется! Кто же еще? Уж не этот ли хлюпик Кейт? Теперь у власти железный человек! - Служащий опешил. - Что это с вами?

Экельс застонал. Он упал на колени. Дрожащие пальцы протянулись к золотистой бабочке.

- Неужели нельзя, - молил он весь мир, себя, служащего, Машину, - вернуть ее туда, оживить ее? Неужели нельзя начать все сначала? Может быть...

Он лежал неподвижно. Лежал, закрыв глаза, дрожа, и ждал. Он отчетливо слышал тяжелое дыхание Тревиса, слышал, как Тревис поднимает ружье и нажимает курок.

И грянул гром.


 
gornostaykaДата: Пятница, 20.08.2010, 21:12 | Сообщение # 4
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
Главная страница Рэй Брэдбери.RU

http://raybradbury.ru/


 
gornostaykaДата: Воскресенье, 22.08.2010, 17:46 | Сообщение # 5
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
Рэю Бредбери сегодня исполняется 90 лет

Писатель-фантаст, мыслитель и философ Рей Бредбери сегодня празднует свой юбилей. Ему исполняется 90 лет.
"Чтобы дожить до 90 лет, нужно всецело любить жизнь", - заявил в обращении к своим поклонникам мэтр фантастики.
Отметим, что по случаю юбилея патриарха фантастики планируется показать экранизацию его знаменитой повести "451 градус по Фаренгейту". А поклонники творчества писателя обратились к городскому совету Лос-Анджелеса ежегодно праздновать "неделю Брэдбери" с 22 по 28 августа.


 
gornostaykaДата: Воскресенье, 22.08.2010, 21:43 | Сообщение # 6
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
На большой дороге.

Рэй Брэдбери.

Днём над долиной брызнул прохладный дождь. Смочил кукурузу в полях на косогоре, застучал по соломенной кровле хижины. От дождя вокруг потемнело, но женщина упрямо продолжала растирать кукурузные зёрна между двумя плоскими кругами из застывшей лавы. Где-то в сыром сумраке плакал ребёнок.
Эрнандо стоял и ждал. Пока дождь перестанет и опять можно будет выйти с деревянным плугом в поле. Внизу река, бурля, катила мутно-коричневую воду пополам с песком. Ещё одна река – покрытое асфальтом шоссе - застыла неподвижно и лежала пустынная и влажно блестела. Уже целый час не видно ни одной машины. Необычно и удивительно. За многие годы не было такого часа, чтобы какой-нибудь автомобиль не остановился у обочины и кто-нибудь не окликнул:
- Эй, ты, давай мы тебя сфотографируем?
В одной руке у такого ящичек, которым он щёлкает, в другой – монета.
И если Эрнандо шёл к ним с непокрытой головой, оставив шляпу среди поля, они иногда кричали:
- Нет, нет, надень шляпу!
И махали руками, а на руках так и сверкали всякие золотые штуки – и такие, которые показывают время, и такие, по которым можно признать хозяина, и такие, которые ничего не значат, только поблёскивают на солнце, как паучьи глаза, - тогда он оборачивался и шёл за шляпой.
- Что-нибудь неладно, Эрнандо? – услыхал он голос жены.
- Si. Дорога. Что-то стряслось. Что-то худое, зря дорога так не опустеет.
Легко и неторопливо ступая, он пошёл прочь, от дождя сразу промокли плетённые из соломы башмаки на толстой резиновой подошве. Он хорошо помнил, как досталась ему эта резина. Однажды ночью в хижину с маху ворвалось автомобильное колесо, куры и горшки так и посыпались в разные стороны. Одинокое колесо. Оно и крутилось на лету, как бешеное. Автомобиль, с которого оно сорвалось, помчался дальше, до поворота, на мгновенье повис в воздухе, сверкая фарами, и рухнул в реку. Он и сейчас там. В погожий день, когда река течёт тихо и ил оседает, его видно подводой. Он лежит глубоко на дне – длинная, низкая, очень богатая машина – и слепит металлическим блеском. А потом поднимется ил, вода замутится, и опять ничего не видно.
На другой день Эрнандо вырезал себе из резиновой шины подмётки.
Сейчас он вышел на шоссе и стоял и слушал, как тихонько звенит под дождём асфальт.
И вдруг, словно кто-то подал знак, появились машины. Сотни машин, многие мили машин, они мчались и мчались – всё мимо, мимо. Большие длинные чёрные машины с рёвом бешено неслись на север, к Соединённым Штатам, не сбавляя скорости на поворотах. И гудели, и сигналили без умолку. Во всех машинах полно народу, и на всех лицах что-то такое, отчего у Эрнандо внутри всё как-то замерло и затихло. Он отступил на закраину шоссе и смотрел, как мчатся машины. Он считал их, пока не ус тал. Пятьсот. Тысяча машин пронеслись мимо, и во всех лицах что-то странное. Но они мелькали слишком быстро, и не разобрать было, что это такое.
И вот опять тихо и пусто. Быстрые низкие длинные автомобили с откинутым верхом исчезли. Затих вдали последний гудок.
Дорога вновь опустела.
Это было похоже на похороны, но какие-то дикие, неистовые, уж очень по-сумасшедшему они спешили: все на север, на север, на какой-то мрачный обряд. Почему? Эрнандо покачал головой и в раздумье пошевелил пальцами натруженных рук.
И тут появился одинокий последний автомобиль. Почему-то сразу было видно, что он самый-самый последний. Это был старый-престарый «форд», он спустился по горной дороге, под холодным резким дождём, весь окутанный клубами пара. Он торопился изо всех своих сил. Казалось, того и гляди, развалится на куски. Завидев Эрнандо, дряхлая машина остановилась – она была ржавая, вся в грязи, радиатор сердито ворчал и шипел.
- Пожалуйста, сеньор, нет ли у вас воды?
За рулём сидел молодой человек лет двадцати, в жёлтом свитере, белой рубашке с распахнутым воротом и в серых штанах. Открытую машину заливал дождь, водитель весь вымок, вымокли и молодые пассажирки – их было пять, они сидели в «фордике» так тесно, что не могли пошевельнуться. Все они были очень хорошенькие и старались укрыться от дождя и укрыть водителя старыми газетами. Но то была плохая защита, яркие платья девушек и одежда молодого человека промокли насквозь, и мокрые волосы его прилипли колбу. Но никто не обращал внимания на дождь. Никто не жаловался, и это было удивительно. Раньше проезжие всегда жаловались: то им не нравился дождь, то жара, то было слишком поздно, или холодно, или далеко. Эрнандо кивнул:
- Я принесу воды.
- Ох, пожалуйста, скорее! – воскликнула одна девушка. Тонкий голосок прозвучал очень испуганно. В нём не слышалось нетерпения, только просьба и страх. И Эрнандо побежал – впервые он заторопился, когда его попросили приезжие, раньше он всегда только замедлял шаг.
Он вернулся, неся крышку от ступицы, полную воды. Эту крышку ему тоже подарила большая дорога, однажды она вылетела к нему в поле, круглая и сверкающая, точно брошенная монета. Автомобиль, с которого она отлетела, скользнул дальше, вовсе и не заметив, что потерял свой серебряный глаз. С тех пор Эрнандо и его жена пользовались этой крышкой и для стирки и стряпни, отличный получился тазик.
Наливая воду в радиатор, Эрнандо посмотрел на молодые растерянные лица.
Спасибо вам, спасибо! – сказала ему одна девушка. – Вы не знаете, как нас выручили!
Эрнандо улыбнулся:
- Очень много машин проехало за этот час. И все в одну сторону. На север.
Он вовсе не хотел их задеть или обидеть. Но когда он опять поднял голову, все девушки сидели под дождём и плакали. Горько-горько плакали. А молодой человек пытался их успокоить – возьмёт за плечи то одну, то другую и легонько встряхнёт, а они прикрывают головы газетами, губы у всех дрожат, глаза закрыты, щёки побледнели, и все плачут – одни тихонько, другие навзрыд.
Эрнандо так и застыл, держа в руках крышку, где ещё оставалась вода.
- Я никого не хотел обидеть, сеньор, - промолвил он.
- Это ничего, - отозвался водитель.
- А что стряслось, сеньор?
- Вы разве не слыхали? – Молодой человек обернулся, стиснул рукой баранку и подался вперёд. – Это всё-таки случилось.
Лучше бы он ничего не говорил, две девушки заплакали ещё горше, ухватились друг за дружку, забыв про свои газеты, и дождь заструился по их лицам, мешаясь со слезами.
Эрнандо словно одеревенел. Вылил остатки воды в радиатор. Поглядел на небо – оно было чёрное, грозовое. Поглядел на реку – она вздулась и шумела. Асфальт под ногами стал очень жёсткий.
Эрнандо подошёл к машине сбоку. Молодой человек взял его за руку и вложил в неё песо. Эрнандо вернул монету.
- Нет, - сказал он. – Я не ради денег.
- Спасибо вам, вы такой добрый, - всё ещё всхлипывая, сказала одна из девушек. _ Ох, мама, пава… я хочу домой, хочу домой… мама, папочка…
Подруги обняли её за плечи.
- Я ничего не слыхал, сеньор, - тихо сказал Эрнандо.
- Война! – крикнул молодой человек во всё горло, будто кругом были глухие. – Вот она, атомная война, конец света!
- Сеньор, сеньор, - сказал Эрнандо.
- Спасибо вам, спасибо, что помогли, - сказал молодой человек. – Прощайте.
- Прощайте,- сквозь стену дождя сказали девушки; они уже не видели Эрнандо.
Он стоял и смотрел вслед дряхлому «Форду», пока тот, дребезжа, спускался в долину. И вот все скрылись из виду – последняя машина, и девушки, и хлопающие на ветру газеты, что они держали над головами.
Ещё долго Эрнандо стоял не шевелясь. Ледяные струйки дождя сбегали по его щекам, по пальцам, по домотканым штанам, он стоял, затаив дыхание, весь напрягшись, и ждал.
Он всё не сводил глаз с дороги, но она была пуста. «Теперь, пожалуй, она долго не оживёт, очень долго», - подумал он.
Дождь перестал. Меж туч проглянуло синее небо. Буря рассеялась за какие-то десять минут, словно чьё-то зловонное дыхание. Из чащи потянул душистый ветерок. Слышно было, как легко и вольно течёт река. Кустарник ярко зеленел, всё дышало зеленью. Эрнандо прошёл через поле к своей хижине и поднял плуг. Взялся за рукоятки, поглядел на небо – в вышине уже разгоралось жаркое солнце.
Жена, не переставая молоть кукурузу, окликнула:
- Что случилось, Эрнандо?
- Да так, ничего, - отозвался он.
Направил плуг по борозде и резко крикнул ослу:
- Вперёд, бурро!
И, вспахивая тучную землю, они с ослом зашагали по полю, под проясняющимся небом, вдоль глубокой реки.
- «Конец света», - вспомнил вслух Эрнандо. – Как же так конец?


 
ridiyДата: Вторник, 26.10.2010, 13:29 | Сообщение # 7
Добрый друг
Группа: Издающийся
Сообщений: 296
Награды: 1
Репутация: 11
Статус: Offline
Брэдбери открыл миру фантастику мягкую и одновременно жесткую, темную и блестящую, как лист оцинкованного железа. Лично я собираю его сборники и романы. Недавно прочла сборник «Лекарство от меланхолии». Сборник, конечно, неровный, но есть там несколько очень хороших вещей. Есть очень светлые рассказы, есть так себе. Но я считаю, что любой уважающий себя поклонник фантастики должен прочесть хоть что-то из Брэдбери.
 
gornostaykaДата: Среда, 22.08.2012, 16:55 | Сообщение # 8
Верховный маг форума.
Группа: Администратор
Сообщений: 5816
Награды: 26
Репутация: 46
Статус: Offline
ridiy,
Я прочитала почти всего Бредбери. Писатель он действительно разный: есть откровенно слабые рассказы, но есть и такой силы, что памятник надо ставить этому писателю.
Я была в начале лета в Египте, когда услышала поразительную новость, что великого писателя не стало.
Великие люди без времени и возраста, поэтому мне его уход показался преждевременным.
Некоторые люди говорят, что он не угадал время полётов на Марс.
Дело не в дате. В его Мире люди уже построили марсианские города к 1999 году. но это люди из другой реальности, из параллельного мира.
И в то же время он описывает нас, наши мысли, тревоги и чаяния. Это мы - марсиане из его книг.


 
Литературный форум » Редакция » Обсуждение творчества писателей » Рэй Брэдбери: (Гению - 90 лет!)
Страница 1 из 11
Поиск:





Нас сегодня посетили
Юнона